alexstream

Утром на телефон свалилась смс-ка: «Вылет завтра в 12:00». Душа у меня запела – долгожданный перегон Як-18Т Москва-Питер все-таки состоится! Позади уже был и самостоятельный вылет, и самостоятельный маршрут, и Бог знает сколько маршрутов с инструктором по московской воздушной зоне, но этот полет должен был стать особенным. Все ж таки не хухры-мухры, а настоящий производственный рейс. 

Какой-то сумасшедший немец решил себе прикупить «настоящий» самолет, с «настоящими» стрелочными  приборами, а не современными экранами, на которые выводится вся полетная информация, включая  местоположение самолета с точностью до сантиметра. Нет. Этому типу надо было почувствовать себя авиатором времен соколов Геринга. На нашем самолете – так в самый раз. Самолет из Москвы в Питер гнали мы с Иванычем, там на него готовились документы, садился другой экипаж и гнал его уже заграницу через всю Европу в Германию. Я не вникал, зачем понадобилась такая хитрая комбинация, для меня важен был сам факт полета из Москвы в Петербург. 

Утром аэропорт встретил хмурой погодой – над бетоном летного поля неслись свинцовые северные тучи, задувал крепкий ветер, швырявший в лицо промозглую морось. Мы шли с инструктором к зданию АДП, ежась и спрятав лица в воротники курток. Точнее уже не с инструктором, а с командиром воздушного судна (так значилось в полетном задании). 

Вылет на Питер не дали. Метео объявило, что ожидаемая погода на момент нашего прибытия туда будет, мягко говоря, нелетная. Было решено вылететь на промежуточную площадку под Тверью, а оттуда по фактической погоде лететь дальше «контрабасом», т.е. по-тихому, уже без всякой заявки прямиком до Питера. 

- Значит так, дуй к самолету, расчехляйся и готовь кабину – на ходу распоряжался Иваныч. – Перед запуском запроситься не забудь! Тут все по-взрослому, Гэ-Ашный аэродром, как-никак.

- А если кто меня спросит, че я тут делаю без пропуска и пилотского?

- А ты понаглее, морду кирпичом! В случае чего прикидывайся пассажиром… 

Я представил себе, как буду прикидываться пассажиром – молодой человек в летной куртке и с чехлами от самолета бегает перед охранником кругами и причитает, что его самолет улетел, а он остался… Мол, трапом ошибся – все пошли по правому, а он, бедный, по левому, к фонарному столбу приставленному. Неубедительно. А и ладно. Это и так не самое крупное из нарушений во всем нашем предприятии. Например, по правилам любого нормального аэропорта у самолета, который вообще летает, должен быть сертифицированный техник и даже не один. Понятное дело, у нас такого не было, поэтому незадолго до вылета был состряпан фиктивный договор с аэродромным техником. Писулька эта вообще заслуживает почетного звания шедевра русской канцелярской словесности. Чего стоит хотя бы то, что в заглавии гордо красовалось: «ДОГОВОР О ВОЗМЕЗДНОМ ОКАЗАНИИ УСЛУГ», а ниже по тексту: «на безвозмездной основе». 

До самолета я добрался без приключений. Расчехлил, открыл и начал устанавливать переносные GPS-ки на приборную панель. В кабине старенького Яковлева они смотрелись примерно так же, как ноутбук в паровозе, иными словами – диковинно. Но без GPS-а пусть сумасшедшие немцы летают, а мы как-нибудь так, попроще, тем более, что погода намеревалась стать еще пакостней. Хорошо хоть в кабине не так дует, как на летном поле, и то радость. 

Руки сами начали выполнять давно заученную последовательность запуска: открыть воздух, проверить створки маслорадиатора, шаг винта – от себя; газ - на себя и на сантиметр от себя; жалюзи – зарыты; тормозной щиток – убран, законтрен; обогрев карбюратора – выключен; стояночный тормоз – установлен; аккумулятор в положение «бортовое питание»; генератор, зажигание, сигнализаторы шасси, приборы двигателя, ЭУП, УКВ, СПУ - включить. Все, можно просить запуск:

- Диспетчер-руление, добрый день! Два ноля триста пятый, запуск на стоянке.

Шипение и треск эфира прервал голос диспетчера:

- Ноль-ноль триста пятый, запуск при наличии техника!

А-то ж! Помним-помним. На безвозмездной основе. Посмотрев из кабины на левое крыло, я как можно тщательней вообразил стоящего там небритого хмурого техника в промасленной спецовке и ответил:

- Два ноля триста пятый, наличие техника подтверждаю.

- Ноль-ноль триста пятый, разрешаю запуск.

Пробежав глазами по выключателям и гаркнув что есть мочи «безвозмездному» технику: «ОТ ВИНТА!» я надавил кнопку запуска. Двигатель со скрипом провернулся и, выбросив клуб сизого дыма, ЧЧИИИИХ-ПЫХ-пых-пыыыыхххх-ПЫХ-ТАХ-ТАХ-ТАХ-ТРРРР, натужно затарахтел, сотрясая меня и нутро самолета. 

По мере прогрева трясло меня все меньше, а в кабине стало ощутимо теплей. Вот и славненько, а то на самолете, в котором я проводил свои учебные часы, обогрев хронически отказывался работать. Тем временем на горизонте нарисовался Иваныч. Забравшись в кабину, он с ходу начал меня торопить:

- Шустрее давай, запрашивай предварительный, а то до темноты в Питер не поспеем!

Ладно-ладно, до темноты, значит до темноты. Сейчас запросим:

- Два ноля триста пятый, разрешите предварительный.

- Ноль-ноль триста пятый, предварительный по первой РД, давление 748,  взлетный 280, ветер 245 градусов, 8 метров с порывами до 12.

- Два ноля триста пятый, понял, по первой, 748 на приборе, условия принял – скороговоркой повторил я диспетчеру.

- Иваныч, а ты не помнишь, где у них тут первая рулежка? 

Мы внимательно посмотрели друг на друга, а потом дружно полезли искать схему аэродрома. На исходе второй минуты так и не найдя схему, которая неизвестно куда запропастилась, коллегиально решили, что первая – это налево, а там, если диспетчер начнет материться, спросим где она. 

Самолет плавно стронулся со стояночного и покатился по перрону. Стараясь держать марку, я держал нос строго по желтой разметке, обозначающей направления руления. Аккурат налево. Туда, где мы предполагали нашу «первую РД». В эфире никто не матерился. Значит угадали. 

Выкатились на полосу, стали на зебре, и курносый наш Яшка нацелился по осевой линии в небо. В далекую Германию, где ждал его «немец-романтик», любитель авиационной старины.  

Взлетели. Наконец-то! Перипетии аэропортовой бумажной волокиты стремительно проваливались вниз вместе с бетоном взлетной полосы. Переключились на диспетчера взлета, и тут же выяснилось, что со связью у нас проблемы. Вроде, только что работало, а тут на тебе. Вместо ясного и четкого голоса из наушников неслось одно лишь шипение с треском, и только на пределе слуха было слышно, как диспетчер взывает:

- Ноль-ноль триста пятый! - и опять, -  Ноль-ноль триста пятый!

- Два ноля триста пятый, ответил – сказал я в эфир, впрочем, без особой надежды, что меня услышат.

В ответ раздалось одно лишь шипение, даже без голоса. Отчаявшись разобрать, что же он нам такое хотел сказать, я доложил, что взлет произвел, разворачиваюсь правым и иду к первой навигационной точке на прощанье сказав «спасибо». Пусть человеку будет приятно. Ко всему прочему мы с Иванычем обнаружили, что в кабине связи тоже нет – буржуйский интерком работал с перерывами, которые перемежались змеиным шипением. Пришлось весь оставшийся полет орать, жестикулировать и строить друг другу разные рожи, по ситуации. Не экипаж, а паноптикум. Вот таким макаром и пошли по маршруту до Твери. 

Погода не баловала. Ведь как иногда бывало, летишь, погода – миллион на миллион, самолет не колыхнет. Видимость ограничена только естественным горизонтом да дальнозоркостью пилотов – у кого насколько хватает. В этот раз едва набрали двести метров, как уперлись макушкой в облачный потолок. Самолет ощутимо потряхивало, а порой он и вовсе получал изрядного пинка под зад. Кроме того «потолок» над нами иногда «протекал». В такие моменты лобовое стекло заволакивало пеленой размазанных капель, которые мгновенно слипались в сплошную водяную рябь и то подобие горизонта, что еще как-то угадывалось впереди, пропадало напрочь. Приходилось переходить на пилотирование по приборам. Так и ползли до конечного пункта – держали курс по GPS-у да иногда сверялись с картой, когда удавалось рассмотреть пейзаж за стеклами кабины в разрывах сплошной серой пелены. 

Через час GPS мигнул и радостно сообщил, что удаление до финальной точки десять километров. Под нами плыла Волга вся покрытая рябью волн, простроченных белыми барашками. Перешли на частоту площадки и Иваныч повел связь с местным руководителем полетов, а я вслушивался в эфир, готовясь выловить доклады бортов, буде таковые окажутся тут вместе с нами. Но эфир был пуст, только сидящий на вышке руководитель полетов разбавлял тишину, сообщая нам какое давление установить на высотомере и каким курсом заходить на посадку. В конце порадовал нас, что включит подсветку полосы и слева по курсу загорелся желтый прямоугольник с квадратиком белых огней на вершине. Полоса располагалась на вытянутом берегу, вдававшемся в реку, и при наличии воображения легко можно было представить, что не травянистая площадка перед тобой, а авианосец, идущий под тяжелым северным небом где-то в Ледовитом океане. Эх, романтика. 

Сели, зарулили на стоянку, больше похожую на лесную поляну, так она заросла травушкой-муравушкой. Там же стояли несколько Як-ов, Цесна и затейливо разукрашенный старичок Ми-2. Как только остановился двигатель, командир распахнул дверь и ускакал здороваться-обниматься со старыми друзьями и знакомыми, которых, как мне кажется, у него на всех площадках и в аэропортах, всякий раз, штук по десять-пятнадцать набирается. Меня же ждала доля всякого второго пилота – заправить, проверить, понюхать, посмотреть и, если успеешь, жадно покурить в кулачок, пока кэп не вернулся. 

Но до чего ж приятно все-таки – вот стоят мужики в летных куртках, ты их первый раз в жизни видишь, жмешь руки, улыбаешься, и в ответ тебе улыбаются, и спрашивают про маршрут, как оно там, в небе. А через каких-то двадцать минут взлет и  все кто есть рядом просто и искренне желают тебе хорошо долететь, что на нашем языке означает – живым и здоровым. 

В Питер надо было обязательно успеть до темноты, иначе мы рисковали попросту не найти полосу (подсветки там не было). А если мы не успеем, придется садиться в Пулково, что для Иваныча означало конец лицензии пилота. Мало, что мы летели на самолете, не оборудованном для посадок ночью, главное - без заявки (она только что кончилась). У нас же в стране как, если тебе разрешили – ты хоть на велосипеде лети и в международный аэропорт приземляйся. Никому не интересно. А стоит это сделать без разрешения – каюк! Замордуют! И велосипед отберут… навсегда… Поэтому как только я залил баки по горловины и отзвучали напутствия, мы взлетели и взяли курс на город Боровичи – наш второй аэродром подскока. Начался полет «контрабасом». 

«Полет Контрабасом» - это такой полет, который к музыке и одноименному музыкальному инструменту отношения не имеет. Означает это вот что: как только ты взлетаешь, бортовая радиостанция выключается и все как бы думают, что ты как бы никуда не летишь, а наоборот, как бы сидишь себе тихенько на своем аэродроме и, скажем, чай пьешь или еще что полезное делаешь. А пилоты, которые так летают, называются  «партизаны». Что опять же, как вы понимаете, не означает, что пилоты эти живут в лесу, пускают составы под откос, а в перерывах играют на контрабасах. Напротив, это точно такие же люди, как и все. Просто когда компетентные органы ловят такого вот пилота и строго спрашивают: «А где ты, скотина, был с пятницы на субботу, и куда ты, гад, летел?!», - он в ответ молчит, как.… Ну, сами понимаете, как кто. Правда, некоторые еще виновато глазки тупят и ножкой этак, пол под собой ковыряют. 

До Боровичей полет прошел гладко. Под нами плыла осенняя земля. Деревья стояли голые, только иногда, как свечка в храме, проскакивала под нами березка, у которой по какой-то прихоти не облетела золотая листва с самой макушки. Весь мир вне кабины был серым – серое небо, серо-зеленая земля под нами, и еще клочья тумана, столбами тянущиеся вверх. Самолет монотонно потряхивало в облачном месиве. Тоскливый, неживой мир какой-то вокруг был. Даже деревни, которые обычно с воздуха у нас выглядят вполне себе симпатично, смотрелись совершенно мертвыми – черное на сером. Живыми оставались только двигатель, рокочущий впереди и стрелки приборов, дрожащие в свете красных ламп, подсвечивающих приборную доску. 

Аэродром отыскался быстро. Длинная бетонная полоса, темная от дождя резко выделялась на фоне пожухлой полевой травы. Выстроили коробочку, и аккуратно примостили самолет, пройдя для верности на метре почти треть бетонки, а ну как аборигены на ней рояль забыли. Правда, ничего постороннего мы на полосе не обнаружили, да и сама она оказалась неожиданно ровной. Пока я заправлял самолет и осматривался по сторонам, мне никак не удавалось отделаться от ощущения тоскливой пустоты вокруг. В некотором отдалении от нас стояли какие-то покосившиеся бетонные строения, по сторонам полосы шелестела под сырым ветром жесткая рыжая трава, и она же пробивалась между плит ВПП. Словно вся жизнь вытекла отсюда сквозь эти трещины в бетоне, из которых торчит теперь эта не то трава, не то щетина какая-то. И ни души вокруг. 

Оставаться  тут надолго не хотелось категорически. Может поэтому мы заспешили, и залив топливо забыли законтрить крышку лючка бензобака на левой плоскости, и при взлете ее сорвало потоком. Так и валяется, поди, на той полосе синий кусочек дюраля с желтой надписью «Бензин Б91/115». Единственное яркое пятнышко, среди серой унылости. 

Как взлетели оттуда, так прям, от сердца отлегло. Все-таки человек – социальное животное. Нам себе подобных подавай. Да чтоб компания теплая и душевная. А когда один ветер свистит в проводах – тоска берет. 

Впереди оставался «крайний» этап маршрута и как показала практика – самый тяжелый. Местность изменилась. Если до Боровичей это были леса, поля и редкие деревеньки, то теперь под крыло стелилось рыжевато-желтое, с ржавыми подпалинами и черными старицами, ровное как стол Болото. Именно так, с большой буквы «Бэ». До этого я и вообразить не мог, что болото может быть таким бесконечным. Я старательно гнал от себя назойливые мысли, что мы с командиром станем делать, если вдруг мотор даст перебой и самолет, уткнувшись носом, нырнет в эту мховую, напитанную водой, бездонную губку. Даже если сядем без потерь – куковать здесь можно очень долго.  А погода, как назло стала вовсе скверной. Радиовысотомер, который мы незадолго до этого включили, упорно показывал шестьдесят метров. И это при условии, что безопасный полет начинается от двухсот. Выше были облака, из которых уже безостановочно сеял дождь, внизу - болото с клочьями тумана, которые столбами поднимались в небо и сливались там с облаками. Прелесть, а не погода. Может, стоило послушать мудрую женщину из метеослужбы аэропорта? Хотя, чего уж теперь. Топлива нам все равно хватало только до Питера. И то в обрез. Наружу смотреть теперь стало уж совсем не на что – там клубилась серая хмарь, да иногда проносился мимо серый рваный клочок не то облака, не то тумана. Все внимание мое сосредоточилось на авиагоризонте, указателе курса, скорости, высоте и вариометре. И так по кругу. Без конца. Иногда, краем глаза стрелял в сторону GPS-а и параметров двигателя. На такой высоте уже не расслабишься. Постоянно надо держать все приборы в фокусе внимания. Что такое шестьдесят метров на скорости двести двадцать?  Да ничего! Чирикнуть не успеешь. Краем глаза заметил, как справа, в верхней полусфере мелькнул косяк птиц. Это хорошо, что мы еще птиц обгоняем, ветер-то нам встречный, плохо только, что мы ниже косяка пролетели. И тут болото кончилось. Только легче не стало. 

Если болото было хотя бы ровным, то теперь под нами потянулись поля, дороги, холмики всякие. А там и населенные пункты пошли. Впереди, чуть слева по курсу плавно из тумана проявилась ретрансляционная вышка, даю правый крен, не больше пятнадцати градусов. Больше не заломишь, земля рядом, да и болтает изрядно. Облетели. Инстинктивно начинаю прибирать штурвал на себя – ну хоть чуть-чуть подальше от земли, хрен с ними, с облаками. И вовремя – впереди замечаю опору ЛЭП. Пока только одну, зато какую! Здоровая, П-образный профиль, высокая. Значит магистральная. Изо всех сил стал всматриваться в серую муть – надо было рассмотреть еще одну, чтобы определить направление проводов. В этот момент кэп оторвался от карты и решил навести порядок в кабине:

- Куда ты в облака лезешь!?? Ниже давай! Там хоть что-то видно!

- Да погоди, ты, ЛЭП там! Давай ее перепрыгнем вначале, а потом уж ниже…

Проскочили провода и снова нырнули к земле. Навигатор отсчитывал последние минуты до точки. Иваныч, плюнув на нашу горе-радиостанцию, набирал на телефоне номер встречавшего нас на площадке человека. И тут, наконец, распахнулось перед нами летное поле с полосой. 

Хотя, это я громко ее полосой назвал, скорее полосочка, а перед ней укатанный глинистый пятачок, весь мокрый и поплывший от дождя, на который определенно много раз садились. К тому же перед торцом полосы имела место преогромная лужа, явно скрывающая под собой яму и ступеньку между грунтом и торцом бетонки. Тут уж сажал командир. Здесь бы я самолет расколошматил – будь здоров. К тому же меня не учили строить коробочку на высоте шестьдесят метров под проливным дождем. 

Прошли параллельно полосе, я выпустил шасси, и Иваныч лихо заложили третий разворот с креном под сорок пять, плавно переходящий в четвертый. Вышли на прямую, и вот она, полоса, лежит перед нами, только непривычно близко и по высоте, и по расстоянию. Выпускаю посадочный щиток, кэп пилотирует, я держусь мягко. Торец ближе, ближе, ближе… Касание! Основные стойки плюхаются в самый край лужи возле торца. Самолет основательно встряхивает и мы, прочно угнездившись на бетоне, дружно рвем тормозные гашетки. Прокатившись всего половину крохотной полосы, самолет останавливается и, развернувшись, мы выкатываемся на рулежку. У обоих на лицах бродит полуулыбка, полуухмылка, но счастья, как говориться - вагон. Долетели! На радостях жмем друг - другу руки и Иваныч поздравляет меня с моим первым, можно сказать производственным рейсом. 

PS
Самолет таки благополучно добрался до своего нового владельца в Германии.

PPS
А напились мы на обратном пути преизрядно, я даже не мог вспомнить, как в Шереметьего из Ту-154 выбирался. Говорят – сам.

Москва –С.Петербург

200_какой-то год.

- Девушка, мне на сегодня в Ульяновск, ближайший рейс.
- Вам на самолет? – кокетливо спросила она. Странная какая, интересно, а рейсы на поезда бывают?
- Конечно на самолет - я улыбаюсь во всю ширь.
Внутри у меня начинает разливаться жаркая радость: тут и предвкушение дороги, и скорой встречи, и объятий, и вкус поцелуя. 
- Есть на сегодня, на восемь двадцать, подойдет?
- Отлично! Давайте, и посмотрите сразу обратно – блиц-криг должен оставаться блиц-кригом.
- Завтра, на восемь утра – она вопросительно посмотрела на меня.
- Давайте!


Впервые мы узнали друг о друге на работе, по телефону. Я занимался внедрением 1С по филиалам одной крупной конторы. Дело шло туго, впрочем, как обычно. Бухгалтерские программы вообще не сахар, особенно если они еще «сырые», а уж о подготовке некоторых «кадров» лучше и вовсе не вспоминать. Филиалов было ни много, ни мало – сорок два. Поработал я практически со всеми и от каждого оставался в памяти некий образ, который создавался в процессе общения. Вот бабуля, в сером платке, повязанном поверх объемистой талии, фантастически настырная, но исполнительная и понятливая. А вот другой полюс - истеричная девица, которая ни за что не хочет отвечать. Регулярно, с надрывом и всхлипами, рыдающая в трубку о данных, которые пропали и карьере, которая погибла. Причем уже через секунду она могла начать мило с вами кокетничать. До сих пор не понимаю, как ей удавалось совмещать оба эти состояния почти одновременно.

С Викой мы тоже разговаривали, но странное дело – я совершенно не запомнил этого. Никакого образа, просто очередная консультация по телефону. Видать, все шло у нее гладко - автообмены происходили в срок, а ошибки, буде таковые возникали, исправляла самостоятельно. А позже, она мне признавалась, что даже специально просила переключать звонки на меня.

Встреча наша состоялась много позже - весной. У меня с фирмой случился юбилей. Фирме пятнадцать, а мне – тридцать лет и все в один день. Бывают же совпадения. На праздник были приглашены, в том числе, и сотрудники филиалов. Там-то мы все и увиделись. 

Было очень забавно встречать людей, которых знал только по голосам и сравнивать реальный образ с тем, что успел сформироваться во время наших с ними телефонных дебатов. «Настырная бабуля» оказалась впечатляющей дамой около сорока, в высшей степени обаятельной, оделенная зрелой, золотой красотой, а вот Тюмень целиком оправдала свой виртуальный образ – с ней и в жизни не очень хотелось общаться. 

Она же оказалась маленькой, хрупкой девушкой, с внимательным и одновременно застенчивым взглядом больших серых глаз. Мы танцевали, болтали о пустяках, улыбались друг другу– я простодушно и широко, а она - застенчиво, робко. Хотя, может мне все это просто привиделось в ночь перевала жизни через «тридцатник», и меньше всего я думал, что уже совсем скоро помчусь, бросив все, на самолет и будет меня изнутри жечь жажда поскорее преодолеть расстояние между нашими городами. 


В груди разгорелся настоящий пожар. Он не имел ни малейшего отношения к поездке, как таковой. Это было предчувствие перемен, крутого жизненного поворота, сладкое, мучительное, лихорадящее душу чувство, наполняющее трепетом и восторгом одновременно. Совершенно не представляя, как приеду в незнакомый город и вот так, запросто, явлюсь женщине, которая едва меня знает, не имея ни малейшего представления, куда денусь, если мне попросту не откроют дверь, я испытывал совершенно иррациональное в таких обстоятельствах спокойствие за нее и за себя. «Все будет отлично. То, что я делаю – абсолютно верно» - примерно так я думал в тот момент. 

Все-таки я авантюрист. Или сумасшедший! Наверняка у психиатров есть пара определений для меня и моих чувств, обуревавших в тот момент мою душу. Так же, как командир самолета отдает команду-решение: «Экипаж, садимся», - четко и ясно в голове стучалось – летим в Ульяновск!

По мере приближения отлета время уплотнялось. Мир вокруг превратился в исполинскую карусель, которая медленно, но совершенно неумолимо, все быстрее стала раскручиваться вокруг, сливаясь в непрерывную череду событий!

На часах шесть, пора! Пробегаю глазами по вещам, собранным в дорогу – щетка, бритва, книжка – почитать. Все. Пора. Хватаю пожитки и бомбой выскакиваю на улицу. За спиной, словно крылья расправляются, плотно ложащиеся на крепкий ветер, рожденный вихрем событий, которые я сам вокруг себя и закрутил. И понесли они меня по метро, на вокзал. Аэроэкспресс стоит у перрона, кресло возле окна, слепит солнце и развевается занавеска от сквозняка из открытой форточки. Аэропорт – огромное панорамное окно с видом на необъятное летное поле, заполненное деловитой суетой, накрытое сверху прозрачными вечерними небесами, где невесомо летят облака с вечерней оранжевой каймой по лохматым краям. Автобус, трап, кресло в хвосте, турбина прямо над ухом выводит бесконечный ревущий свист, который для меня сейчас милее любой музыки – это осязаемое доказательство, что самолет пожирает расстояние, приближая меня к цели, со скоростью пять сотен километров в час.

В иллюминаторе – Волга. Исполинское водное пространство, в котором горит расплавленным серебром лунная дорожка, подернутая рябью ночного ветерка, а в теплой тьме, по берегам рассыпались огни чужого города, которого я не видел и не знаю, но где-то среди них, светится тот единственный огонек, куда я так стремлюсь попасть. 

Такси, мелькает калейдоскоп темных улиц, водитель что-то спрашивает, но я почти не слышу его. Все существо заполняет восторг – я почти на месте. Еще совсем немного. Вот… та улица, неопределенный массив дома в темноте, лестница, лифт. 

Распахивается дверь и она стоит в полосе света. Я приехал, родная, к тебе…



август 2007
Москва-Ульяновск

Петрович был натуральным профи по этой части, в смысле воздушного хулиганства и всего остального. Одна только посадка на крупную автомобильную трассу в промежуток между машин чего стоила. А однажды, он усадил меня на пассажирское кресло, и, заявил, что сейчас покажет, как надо выполнять посадку «по-настоящему». Мы взлетели, и поначалу все шло как обычно – Петрович пошел правым кругом вдоль полосы в сторону третьего разворота, а затем началось нечто подозрительное. Вместо того, чтобы снова повернуть направо, к точке четвертого разворота, он повернул в сторону города! 

Перед нами лежала крайняя улица города, под небольшим углом, поднимавшаяся в горку. И мы сейчас явно собирались туда приземлиться. Ругаться и протестовать было поздно, поэтому я просто тихо сидел и молился, чтобы никто по этой улице не поехал. Приземлились. Какая-то бабулька с авоськой, бормоча что-то про антихристов и чернокнижников окаянных, крестясь, шарахнулась в сторону. Я на всякий случай тоже перекрестился. Петрович слез с аппарата, снял шлем, сунул его себе подмышку и спокойненько объявил мне, что сейчас он идет домой, а мне предлагалось отогнать аппарат обратно на летное поле. Нормально! Я аж онемел от такого поворота. 
- Петрович, а как же я… этого… того… город же вокруг!! Это ж не ВПП, блин, а улица!!!
- Да ладно, чего ты расшумелся? – заявил он, - Смотри, улица широкая, длинная, как раз под горку разбегаться будешь.
И разве что, не насвистывая, отправился в сторону своей пятиэтажки. 

Я остался стоять с дельтом один посреди улицы. Ну, что делать? Так и стоять? Или будем как-то эвакуировать аппарат отсюда? А черт с ним со всем, - я уселся в кресло и запустил двигатель. На счет дистанции для взлета я не беспокоился - мне ее здесь раза два хватало. Единственное, что меня смущало, так это то, что в конце улица делала крутой поворот. Подлость была в том, что поворот был слепой - за росшими на обочине кустами, не было видно, не едет ли там кто. 

Подождав некоторое время и убедившись, что ни впереди, ни позади никого нет, я дал полный газ и начал разбег. Аппарат шустро набирал скорость по асфальту, но тут, в строгом соответствии с законами Мерфи, из-за поворота выскочила насквозь ржавая «копейка» с местным джигитом за рулем. Расстояние между нами стремительно сокращалось, я уже отчетливо видел, как товарищ с юга, не снижая скорости, начал тихо сползать под руль. Видать его джигитская гордость никак не позволяла свернуть первому, а страшно все равно было. Я его вполне понимаю - едешь себе, едешь, по своим джигитским делам, никого не трогаешь, и тут, вах! шайтан! Навстречу несется самолет! На его месте я бы точно испугался! В свою очередь мне, в отличие от гордого джигита, свернуть очень хотелось, но этого никак нельзя было сделать. Скорость – вот-вот взлетим. Дельт оторвался от дороги метрах в пятнадцати от машины, в лобовое стекло, откуда-то из-под руля, меня провожали два огромных квадратных глаза. 

С тех пор я не любил летать с Петровичем, мало ли чего ему опять в голову взбредет. Мы, люди с равнины, к такому экстриму не приучены. Наоборот, мой инструктор постоянно вбивал мне в голову те простые правила, что нельзя летать над городами, автодорогами и уж тем более - взлетать с них. Но случай, который произошел позже, перекрыл все, что было до этого.

Отлетав вечернюю смену, мы с Петровичем ехали домой. Разговаривать не хотелось, все тело было налито усталостью. Сегодня в строительстве аппарата была поставлена финальная точка – днем мы установили передний обтекатель с приборной доской, и аппарат можно было считать завершенным. Теперь, наконец-то, можно было утром и вечером просто летать, а днем гулять по городу или отсыпаться. Ура!

Ход этих столь приятных мыслей прервал Петрович:
- Завтра устрою сексуальный день.
Я, как раз, в тот момент, тихо радовался окончанию строительства. Внутри у меня похолодело:
- Погоди, ты, что этим хочешь сказать? Мы завтра опять будем трахаться с дельтом? Да сколько ж можно, чего ты собрался туда еще воткнуть?
- Да не-е-е, - отмахнулся он, – Я по-настоящему!
- Ага, ты хочешь его распилить, а потом собрать заново… - вспомнил я бородатый анекдот про танкистов и волшебную фею.
- Да нет же! У меня завтра свидание. С женщиной!
Вот елки-палки, мужику уже будь здоров, семья, дети взрослые, а он все туда же. Хотя, здесь-то как раз можно  только позавидовать. Всем бы так в его возрасте.
- Ах вот оно что... Ну, флаг те в руки, только помоги с утра дельт подготовить и крыло поставить, а там катись куда хочешь.
- Ну, это само собой! В семь выкатим дельт, а к половине девятого я на свидание поеду.
Боже мой, он еще в такую рань этим заняться собрался. Нет, Петрович ты маньяк.

Какое-то время мы проехали в молчании, и тут я увидел, что на лице у Петровича бродит какая-то подозрительная улыбочка, а в глазах горит бесовской огонек. Ну, все, опять началось, он снова чего-то затеял. И точно:
- Слушай, - голос его зазвучал как у провокатора из старого фильма про шпионов, - а ты прилетай!
- Чего? - я уставился на него круглыми глазами. - То есть, как это – прилетай? Зачем?
- Ну, весело будет! Мы с ней на горе встречаемся, там такой обрыв есть, с видом на город. Вот, представь: обрыв, внизу город, мы с ней в машине, только все начинается, а тут ты летишь!
Ну, все, привет, приехали! Маркиз де Сад и индусы вместе со своей камасутрой нервно курят в сторонке. Такое, однако, мне ни в одной, даже самой смелой, фантазии не являлось – гора, обрыв, шикарный вид и любопытный летчик сверху. 
- Не понял. Это еще зачем? Тебе мало обрыва с видом для романтики? Петрович, скажи честно, у тебя не стоит, если сверху самолет не летает? 
- Ну, просто весело! Прилетай, а мы тебе сиську покажем! – подмигнул он. 
Ой, вот радость-то! А-то я этого добра раньше не видел, о чем тут же и поведал ему, заодно попытавшись предостеречь от возможных последствий: 
- Петрович, а ты не боишься, что девушка тебе, после такого воздушного парада, в посадке наотрез откажет? И потом, так, на всякий случай, ты чью сиську собрался мне показывать? 
- Не боись, - последовал бодрый ответ, - не свою! А на счет дамы не беспокойся, ей наоборот, еще веселее будет!
Ничего себе, веселая, однако, дама, как раз под стать Петровичу. Но тут уже у меня самого какой-то бес приключений внутри проснулся. А что, думаю, это должно быть занятно: поиск «заданного» объекта с воздуха, маршрут, сиська опять же. Обрыв, горы, вид, романтика. Признаться честно, мне порядком надоело просто так носиться над полями. Да и с земли до этого мне только руками махали, а тем, чем обещали – ни разу. То еще зрелище, наверно.
- А ладно! Прилечу! Только в случае чего – ты сам виноват, я тебя предупреждал и за последствия не отвечаю.
- Да ладно, все нормально! Давай-давай, прилетай! Весело будет. Пару кружочков над нами сделаешь, мы тебе помашем… гм-гм … кто чем, и лети себе восвояси.

Утром, мы с Петровичем поехали на аэродром в приподнятом настроении. Погода стояла самая что ни на есть – полный штиль и раскинувшееся над головой глубокое синее небо без единого облачка. Поставили крыло, выкатили аппарат на полосу, и Петрович стал давать мне последние указания по предстоящему маршруту. Убедившись, что я уже выучил их, как «отче наш», он, наконец, отчалил по своим романтическим делам, а я стал готовиться к первому на сегодня вылету.

По всему выходило, что весь маршрут должен занять что-то около 15-20 минут, поэтому отправляться туда следовало ровно в девять, а до этого времени можно было еще полетать в свое удовольствие. Следующие полтора часа я утюжил степь, покрытую ярко-алыми маками, сияющими в лучах восходящего солнца, заставляя их сливаться подо мной в сплошной кровавый ковер, проносясь над ними едва не задевая лепестки колесами шасси. На очередной дозаправке я посмотрел на часы и обнаружил, что время половина девятого и пора уже было собираться в маршрут. Прокрутив еще раз в памяти наставления по маршруту, я взял курс на горушку, которую описывал Петрович. 

Место я нашел довольно быстро – горушка была приметная, с высоким белым обрывом, метров под сорок. На краю, меж сосенок, я заметил машину, ага, вот они где расположились. Ну, неплохо-неплохо. Романтика в пейзаже определенно присутствовала. А со мной в небе картина приобретала совершенно законченный вид. Так, ну ладно, попробуем сделать над товарищем проходик, как заказывал.

Первый проход я выполнил на высоте метров пятидесяти от вершины. Подо мной мелькнули сосны и стоящая между ними серебристая машинка. Хм, что-то никого не видать. Махать явно никто ничем не собирался. «Э нет, так мы не договаривались!» - подумал я и зашел на новый круг. На этот раз я снизился и прошел метрах на двадцати. Машина стала видна во всех подробностях, но при этом рядом никого не было. Уснули они там что ли? Но тут задняя дверь распахнулась, и оттуда выскочил… абсолютно голый Петрович! Оба-на! 
Он, как павиан, приседая и размахивая руками, скакал вокруг машины, исполняя какой-то дикий танец с саблями. Задница его при этом ярко сверкала на солнце. Та-а-ак… это что за хрень такая? Все мои эстетические чувства были травмированы одновременно - я совсем не ожидал увидеть голую петровичевскую жопу. В этот момент я поравнялся с машиной - на заднем сиденье, в глубине салона сжалось что-то розовое. Наверное, это была обладательница обещанной сиськи.  Петрович, попрыгав еще какое-то время, снова нырнул обратно. 

Так-так, значит, «сиськой» помашем? Петрович, твоя задница никак не похожа на то, чем мне обещали помахать! Ну, держись, я тебе сейчас устрою аэрошоу! Мало не покажется! Прикинув диспозицию, я наметил траекторию и ввел дельт в спираль. Обрыв был не сплошной, а с небольшим распадком, вот в него-то я и устремился, рассчитывая в начале спирали пройти вдоль него, а в конце витка, выйти точно на стенку обрыва, чуть ниже ее края. При этом сверху меня будет и не видно, и не слышно, а перед самой стенкой, пользуясь изрядным запасом скорости, можно отдать ручку от себя и пройти точно над стоящей на краю машиной. Бывает так иногда - в полете накатывает на тебя вдохновение, вот и на этот раз случилось что-то подобное. Маневр получился идеальным – я вышел точно, как и намечал, чуть ниже обреза горы, дал полный газ и взмыл над обрывом, как чертик из коробки выскочил. Оглушительно ревя взлетным режимом, дельт пронесся над машиной метрах, наверное, в пяти. А для тех, кто не знает, что такое взлетный режим, поясню – это очень громко! В открытом по случаю жары люке мелькнули чьи-то большие-пребольшие глаза. Ага! Заметили меня! Вот так вот вам! Нефиг было голой задницей летчика пугать! Сделав над любовниками прощальный круг, я, довольный собой, отправился восвояси. 

Часов в двенадцать я закончил утренние полеты и сидел в тени крыла, поджидая Петровича. Минут через десять его авто запылило по подъездной дороге. Я встал и, улыбаясь во всю ширь, отправился его встречать. Когда Петрович выбрался из машины, лицо его выражало... ...  задумчивость. 
- Ну что, твоя мечта все-таки осуществилась? – спросил я, – Как тебе показался секс втроем?
- Нууууу… как тебе сказать.. Дааа… в общем, оно конечно, круто. Мы уж подумали, что ты улетел….
Ага! Ща!
- Дык, этого-то я и добивался! Уж больно ты меня расстроил отражением солнца на своей … этой самой!
Как выяснилось, после того, как Петрович забрался обратно в машину, они действительно решили, что я уже улетел – аппарат скрылся из виду и звук мотора растворился в синеве за обрывом. Наши голубки вздохнули с облегчением, и приступили, наконец, к любовным утехам. И в этот самый момент из пропасти вынырнул дельт и с оглушительным ревом понесся, прямо на машину. 

Дама Петровича страшно округлила глаза и, уставив трясущийся палец в окно, издала предсмертный вопль коровы, на которую напал птеродактиль: «МУУУУУУУУ!!!», что в переводе могло означать «ВОООООЗДУУУУУХ!» или «Петрович, а вы в курсе, что на нас падает самолет?», или просто «все, п…ц», при этом пребольно что-то ему, прикусив (на мой вопрос: «что именно?», - он мрачнел, отводил глаза и бормотал что-то невнятное). 
После этого целых сорок минут ее пришлось успокаивать и объяснять, что мол, нет, ЭТО больше не прилетит, не сядет и не придет. Она отчего-то решила, что по задумке Петровича я непременно должен был к ним присоединиться, причем, судя по всему, не слезая с аппарата. А когда ему удалось-таки ее успокоить, она в продолжение всей их встречи подозрительно косилась на обрыв и вздрагивала от громких звуков. Видать ждала, что оттуда опять что-нибудь вынырнет.

Может оно, конечно, и нехорошо, но пока Петрович мне это все рассказывал, я ржал, как конь, разве что не всхрапывал. А с другой стороны, он сам же меня об этом и просил, так что жаловаться ему было не на кого! За что боролся, на то и напоролся! Опять же, свидание это они теперь навсегда запомнят.